The Old Man and His Grandson — Чтение на русском

Заголовки историй пока показаны по-английски; текст каждой истории — на русском.

В зелёной долине, где раскинулись поля, стоял небольшой каменный дом с соломенной крышей. Рядом с дверью разбит был огород, а дальше, вплоть до низких лесистых холмов, волнами расстилались ячменные поля. В этом доме жили фермер со своей женой и четырёхлетним сыном. Жил здесь и отец фермера — очень старый человек с длинной белой бородой, всю жизнь работавший на этой земле. Зрение его слабело, руки дрожали, но по вечерам, когда стояла хорошая погода, он любил сидеть на скамье у двери, а его маленький внук играл у его ног. Вся семья собиралась за одним большим столом для каждого приёма пищи. Старик сидел во главе стола, на том самом месте, где сидел всегда. Если из его дрожащей ложки иногда капала суп, никто не обращал на это внимания — пока ещё не обращал. Это была тихая, обычная ферма, и ничто в ней не предвещало перемен.

Однажды вечером, когда семья сидела за столом, рука старого деда затряслась сильнее обычного, когда он поднял ложку, и суп разлился по белой скатерти. Это было не в первый раз, но на этот раз жена фермера нахмурилась и ничего не сказала — только протёрла скатерть салфеткой. Сам фермер отвернулся от отца и тоже молчал. Маленький внук, слишком юный, чтобы понять, почему в комнате воцарилась тишина, продолжал весело есть, болтая ногами о стул. Старик посмотрел на пятно на скатерти, потом на свои дрожащие руки и ничего не сказал. Он постарел незаметно для себя, и теперь ничего нельзя было поделать с его руками. Обед закончился неловким молчанием, которого никогда раньше не было за этим столом.

В ту ночь, после того как старик и маленький мальчик уже легли спать, фермер и его жена сидели у огня в маленькой гостиной рядом с кухней. Жена заговорила первой. Она сказала, что не может каждую неделю стирать суп с хорошей скатерти, и что вид его дрожащих рук за каждым обедом вызывает у неё беспокойство. Фермер не стал с ней спорить, хотя что-то в нём протестовало против того, что она предложила дальше. Они договорились, что отныне старый дедушка больше не будет сидеть за столом с ними. Вместо этого ему отведут своё место для еды — одному, в углу за кухонной печью, и подавать ему будут еду в простой глиняной миске вместо нормальной посуды. Ни один из них не сказал это с жестокостью вслух. Они только сказали, что так проще, и поднялись спать, больше об этом не говоря.

С того дня старый дед больше не сидел за большим столом. При каждом приёме пищи жена фермера ставила простую глиняную миску на низкий табурет позади кухонной печи, и там он теперь ел, один, пока остальная семья сидела за столом на другом конце комнаты. Он слышал их разговоры и видел, как смеётся маленький внук, но был слишком далеко, чтобы присоединиться к ним. Он никогда не жаловался. Ел он молча то, что ему давали, в своём углу и время от времени поглядывал на стол, где раньше сидел сам, — на белую скатерть, хорошую посуду, тёплый свет лампы, — а потом снова смотрел вниз на свою маленькую миску. Он говорил себе, что это не так уж важно. Но это было важно, хотя он никому об этом не говорил, и с каждым днём расстояние между его углом и тем столом казалось всё шире.

Однажды, когда старый дед нёс свою пустую миску из своего угла в кухню, чтобы помыть её, как он всегда делал, его руки дрожали сильнее, чем когда-либо прежде. На полпути по узкому коридору между кухней и кухней его руки совсем не слушались. Глиняная миска выскользнула из его дрожащих пальцев. Она упала на каменный пол и разбилась на несколько кусков с резким, внезапным треском, который разнёсся по тихому дому. Старик замер, глядя на осколки, разбросанные по полу, его руки всё ещё дрожали в пустом воздухе там, где была миска. Он не хотел, чтобы это произошло — он никогда не хотел ничего из этого, ни разлитого супа, ни дрожи, ни этого — но вот оно, разбитое, и он ничего не мог с этим поделать.

Услышав грохот, жена фермера поспешила в коридор и застала старика стоящим над разбитой чашей. Она была недовольна. Резко сказала ему, что хорошие тарелки не растут на деревьях, и раз он больше не может аккуратно держать чашу, то будет есть из чего-нибудь, что не разобьётся. Отныне, объявила она, его будут кормить из старого деревянного корыта — того самого, что используют для кормления животных во дворе, — потому что не беда, если оно упадёт. Старый дедушка медленно нагнулся и сам собрал осколки чаши, ничего не говоря в ответ, и унёс их выбросить. Он не стал спорить с ней. Он уже давно ни с кем не спорил. Он просто делал, что ему велели, точно так же, как делал каждый день с тех пор, как перестал сидеть за столом.

В сарае при доме фермер взял старую доску грубого дерева и принялся за работу с ножом и маленьким топориком, выдалбливая из неё простое корыто для кормления. Такие корыта он обычно делал для свиней или кур, но не для человека, и не раз во время работы его руки замедляли ход, и он ловил себя на том, что смотрит на недоделанное дерево вместо того, чтобы резать его. На миг ему вспомнился его отец в молодости — такой сильный, что мог нести сразу два полных мешка зерна через этот самый двор. Но нож он не отложил. Он твердил себе, что жена права, что это разумно, что старику, который не может держать миску, нужно что-то покрепче для еды. К вечеру корыто было готово — простое, с грубыми краями, и совершенно таким, каким оно и должно было быть.

После этого старого деда переместили на стул у окна кухни, потому что ему больше не было нужды сидеть у печи — деревянное корыто не нужно было держать в тепле, как когда-то нужна была горячая похлёбка в настоящей миске. Теперь за каждой едой он сидел один у окна с грубым корытом на коленях, ел то, что туда положат, а остальная семья в другом конце комнаты ела за своим столом, как всегда. Однажды вечером, когда его ложка скребла по шероховатому дереву, его глаза наполнились слезами, и он не пытался их остановить или вытереть. Он просто сидел неподвижно — старик у окна, тихо плача над корытом, предназначенным для скота, а за окном свет медленно угасал над скотным двором, и никто в тёплой, освещённой комнате позади него не заметил, что он грустит.

На скотном дворе, в пыли у дверей, четырёхлетний внук сидел и собирал маленькие щепки, которые он нашёл в дровяном сарае, серьёзно работая над ними своими короткими пальчиками. Его отец и мать, возвращаясь с полей через двор, остановились, чтобы посмотреть на него, и улыбались, видя, как внимательно он трудился. Фермер спросил сына, что тот делает. Мальчик поднял на них глаза, совсем не понимая, что его ответ что-то значит, и сказал, что строит маленькое корытце — для отца и матери, объяснил он, чтобы они ели из него, когда состарятся, как дедушка. Он сразу же вернулся к тому, чтобы подгонять свои щепки, вполне доволен своим планом, а его родители стояли над ним в полной тишине, глядя вниз на то, что он построил.

В тот же вечер крестьянин с женой пошли прямо к старому дедушке, который всё ещё сидел у окна с деревянным корытом на коленях, так и не притронувшись к еде. Без слов они помогли ему встать и привели его к большому столу, накрыли для него место как надо — с хорошей миской и хорошей ложкой, совсем как было раньше. У обоих были слёзы на глазах, пока они это делали, и говорили они мало, потому что говорить было нечего. С того вечера старый дедушка всегда ел за столом со всей семьёй, и если его дрожащие руки иногда что-нибудь пролили, никто больше ни разу об этом не сказал. Крестьянский дом вернулся к своему прежнему уютному облику — свет ламп в окнах, вся семья за одним столом, совсем как и должно было быть.